Еще один диспут о трансформации гендерного равенства

В «Hiroshima Mon Amour» Алена Рене показана очень архаическая и репрессивная по нынешним представлениям история. Если вынести за скобки войну и статус «предательницы республики», которым наделяет героиню общество, эта история сводится к тому, что восемнадцатилетняя девушка полюбила, пережила глубокую эмоциональную близость, и затем трагический разрыв, и это переживание стало границами ее жизненного мира. Эти границы уже не перенести, здесь принадлежность другому задает ядро идентичности, вы становитесь тем, кто это пережил. Травматичнее всего, что этот опыт невозможно ни с кем разделить. Героиня Рене живет десять лет в счастливом браке, ни словом не обмолвившись со своим мужем о том, кто она.

С точки зрения современного мира все это большая ошибка. Романтическая любовь вполне убедительно разоблачена как хитрость патриархата, заставляющая мужчин и женщин принимать стандартные гендерные модели. Главный совет заключается в том, что такое стихийное определение себя через другого, как образец высокой романтической любви, вообще следует оставить у порога эмансипированного общества. Сходи к психотерапевту, найди нового партнера, расскажи обоим о своих бывших, и наслаждайся жизнью. Этот совет так или иначе звучит современно, в отличие от всех возможных альтернатив.

В неплохом эссе «Парадокс любви» поп-философ и по совместительству автор эротических романов (кстати, примечательная карьера для французского интеллектуала) Паскаль Брюкнер рассуждает, общество конца XX века не сумело договориться о том, как именно теперь нужно любить, если вообще нужно. С одной стороны, мы безусловно ценим свой статус эмансипированных и самодостаточных индивидов, не нуждающихся в другом, и не без причин смеющихся над мифом об андрогинах. С другой, в современной культуре по-прежнему существует идея «настоящей любви», строящейся вокруг привязанности и самопожертвования, даже самоотрицания. Если человек прожил жизнь без подобного опыта, мы склонны скорее сочувствовать ему. В этом, собственно, и парадокс: эмансипированные индивиды верят в то, что могут стать чем-то большим, хотя точно никто не знает, что это и зачем.

Возможное решение в рамках опять же поп-философии, на этот раз часто идущей с условного Востока, состоит в том, чтобы продумать идею любви без привязанности. На Youtube, где давно сосредоточена вся востребованная публикой философия, можно найти ролики о «буддистском понимании любви», и там вам расскажут, что любить надо без привязанности и, следовательно, без страха потерять связь, не говоря уже о ревности. Если любишь, отпусти, — кажется эта псевдобуддистская мудрость давно проникла в массовую культуру.

В этой истории все неплохо, и наверное мудрости такого типа можно изложить невероятно тонко. Единственная проблема здесь связана со смертью. Буддизм, по-моему, самая злая идея на свете, и она заключается в том, привязываться ни к чему не надо, потому что в любом случае придется страдать. Страдать не хочется до такой степени, что нужно увидеть в мире иллюзию и умирание и через это прийти к свободе. Типичный способ, когда люди выдают желаемое за действительное. Можно сделать вид, что Хиросима и Невер во Франции были иллюзиями — если очень хочется. Я совсем не претендую на глубокое понимание этой идеи, поскольку она кажется мне чужой в смысле фильма Ридли Скотта, но, кажется, желание не страдать все же сохраняется во всей психологической машине по избавлению от иллюзий.

Ты иллюзия, ты уже мертв, и мне нет причины привязываться к тебе, — возможен такой шаг. Должно быть завсегдатай ванильных пабликов Габриэль Марсель из своей шизоидной перспективы католического экзистенциализма видит ситуацию иначе, когда вопит: сказать «я тебя люблю» — значит сказать «ты никогда не умрешь».

Здесь начинается апология романтической любви и всей древней культуры, которую мы как будто бы похоронили. У Марселя есть метафизическая перспектива, но допустим, мы обойдемся без нее. Если мир материален и бессмысленен, а у людей, по-моему, нет ни малейшей причины считать иначе, то фраза «ты никогда не умрешь» может иметь только одно значения — пока я жив, то, что было связано с тобой, будет важнее моей жизни. И меня будет выворачивать наизнанку, как героиню Рене, лежащую на мостовой рядом с трупом своего любовника — солдата вермахта. Травма такого рода единственное, что делает нас живыми, как родителей — их дети.

И в задницу буддизм.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *